– Мистера Бертрама приглашают в десятую комнату. Мистер Бертрам – это я.

– Кто там находится в этой десятой комнате? – спросил я.

Никто не знал. Кто-то предположил:

– Это, наверное, где-то на восьмом этаже.

В голосе слышалось глубочайшее уважение, как будто речь шла о вершине Эверест – восьмой этаж вознесся в небо настолько высоко, насколько разрешали в то время предписания лондонского муниципалитета.

– Кто занимает десятый кабинет? – спросил я у лифтера.

– Неужели не знаете? – хмуро удивился он. – Вы давно здесь работаете?

– Пять лет.

Мы поднимались вверх.

– Вы просто обязаны знать, – заметил он, – кто сидит в десятом кабинете.

– А я вот не знаю.

– Проработать пять лет и не знать такого…

– Я прошу вас – скажите.

– Прибыли. Восьмой этаж, налево.

Когда я выходил из лифта, он мрачно кивнул вдогонку:

– Надо же, не знает хозяина десятого кабинета!

Потом он чуть смягчил свой тон, когда уже закрывал дверцы лифта:

– Ну кто ж еще там может быть? Конечно же Гом!

Это заставило меня замедлить шаг.

Я особенно не верю в счастье. И я отнюдь не суеверный человек. Но просто неизбежно: если тебе перевалило за сорок и служебная карьера не складывается, то ты начинаешь потихоньку верить, что рожден не под счастливой звездой. Я не имел чести быть лично знакомым с Гомом, мне только издали приходилось изредка видеть его, и для нашего личного знакомства насколько я знаю – никаких оснований не было. Он значительно старше меня и, вероятно, умрет первым. Без особенных эмоций я, конечно же, выражу сожаление по поводу его кончины. Но то, что меня внезапно вызвали с первого этажа на восьмой, потрясло меня. Какую же ужасную ошибку я допустил? Вот тогда-то я подумал, что мы с Кэри никогда не повенчаемся в церкви Святого Луки, так же как не поедем в свадебное путешествие на две недели в Борнмут. И оказался прав.